Недавно умерла моя бабуля. Мне предстояло разобрать вещи в ее квартире, в которой после смерти мужа она прожила одна двадцать четыре года.
В квартире все свидетельствовало о прошлом веке.
Потускневшие фотографии ее молодости.
Полки с бесполезными вазочками, в которые можно вместить лишь ландыши или незабудки.
Разваливающиеся стулья — ровесники бабули, чудом держащиеся на стонущих под весом седока ножках.
Любимый бабулин диван с провалом в центре и протершейся обивкой. Его она ни за что не соглашалась заменить на новый – говорила, что ей на нем очень удобно. А чего удобного? Садишься и тут же большие, судя по ощущениям тела, пружины сопротивляются, плотно прижимаются к твоему седалищу и хотят тебя вытолкнуть. Масса «удовольствия».
Стол с непременной клеенкой – обычный способ тогдашних хозяек сохранить от пятен его поверхность. Покрывающая ее пожелтевшая от времени кружевная скатерть, с видом старой кокетки придававшая ему презентабельный вид. Непременная салфетка на телевизоре, хотя он был не из старых времен, а современный – мой подарок на ее недавний юбилей. Ковер, висевший на стене лет сто, хотя еще держался молодцом.
От всего этого в квартире витал запах старости. Запах нежизненности. Словно смотришь на пустую запыленную стеклянную банку – ни запаха, ни звука, ни движения. Даже если ее потрясти, ничего не изменится.
Я давно предлагала выкинуть это старье и купить новую мебель. Но кто не знает стариков, прикипевших к воспоминаниям о прошлом и боявшихся с ним расстаться, утратить нить жизни? Бабуля не раз говорила:
— Это история моей жизни, о которой я не сожалею. Это мои свидетели. Не смей прикасаться к дорогому.
Несмотря на это я помню ее бодрым, жизнерадостным и интересным человеком, даже в пожилом возрасте. Она ходила по концертам и выставкам; занималась акварелью и, надо сказать, у нее получались очень нежные, будто светящиеся, натюрморты; ухаживала за клумбой под окном, где выращивала разнообразные кусты и цветы; по утрам занималась скандинавской ходьбой. Была заводилой в своей компании пенсионерок и все время придумывала, чем им еще заняться. Старушки тянулись за ней – она поддерживала в них желание жить полноценно в свои последние годы, когда они чувствовали себя вычеркнутыми из потока, ненужными даже самим себе. Бабульки смотрели ей в рот и тоже старались не заплесневеть. И при этом она не хотела ничего менять в своем доме.
Единственная вещь, которую я решила оставить на память о бабуле ‒ музыкальная шкатулка. Она играла «Танец феи Драже» Чайковского и напоминала мне о детстве.
Я восхищалась ее жизненной энергией и желанием сделать свою жизнь наполненной. Что касается меня ‒ дальше этого не шло: я не хотела активной жизни ‒ во мне нет столько бурлящей энергии. Да и зачем суетиться? Сейчас мир построен очень комфортно ‒ интернет тебе в помощь. Доставит, найдет, закажет, напишет, нарисует, составит – мир на расстоянии руки. Иногда даже задумываться не надо – подскажет, объяснит, сделает; тебе остается только получить. Невольно вспомнился советский мультик «Вовка в тридевятом царстве», где за героя два молодца даже ели. Ой-ой, что-то меня занесло: мы же тоже что-то делаем – работаем, например. Но я всегда интуитивно чувствовала, что есть что-то, что она не открывает никому. Вуаль тайны.
В ее квартире был огромный трехдверный деревянный шкаф чуть ли не с середины прошлого века, похожий на древнего ископаемого животного. Бабуля никогда не открывала его при мне, поэтому он притягивал своей неизвестностью ‒ мне всегда казалось, она прятала там какую-то очень дорогую ей тайну. Я попробовала представить: что там может скрываться? На мой взгляд, только одежда, не сокровища же персидских шейхов. Хотя, с чего это я решила, что найду там неземные сокровища? Детские фантазии, не более. Что ж, сегодня я эту тайну открою.
Я оглядела шкаф-монстр.
‒ Ну что, ваше величество шкаф. Распахивай дверцы в твой тайный мир.
Но все было не так просто ‒ в дверцах шкафа были замочные скважины, хотя я никогда не видела от них ключика. Сегодня, приступив к наведению порядка в квартире, в первую очередь я поискала именно его – остальные вещи были доступны, поэтому не представляли интереса. Их просто нужно было рассортировать и разнести по соответствующим местам: одежду отдать тем, кто пожелает взять; старый диван и журнальный столик, давно отслужившие свой срок; ковер — собиратель пыли с уже нечитаемым рисунком; кухонную утварь чуть ли не времен Очакова и покоренья Крыма и многие другие вещи ожидал последний путь на помойку.
Начала я поиски со шкатулки с украшениями – бабуля любила носить бусы и браслеты из натуральных камней; особенно любимым был соколиный глаз – говорила, что он дает ей силу. Где как не здесь должен храниться драгоценный ключик? Странно: там его не оказалось.
Покопалась в комоде, наскоро перерыла все ящики, заглянула в шкафчики на кухне. Ключика нигде не было.
Я уселась на диван и призадумалась: куда бабуля могла его прятать, чтобы никто его не нашел, но в то же время она могла его взять очень быстро?
Я стала внимательно присматриваться подряд ко всем вещам в комнате. Если бы я была на ее месте, куда бы положила мелкую, но необходимую вещь?
Трюмо: три небольших ящичка, места там с гулькин нос.
В углу икона. О, встрепенулась я – самый важный угол комнаты. Но нет, и там ключика не обнаружила.
Большое кресло. Обеденный стол. Диван. Буфет. Я уже все осмотрела. Так, еще раз и теперь проверить необычные для хранения места. Даже пришлось вспоминать детективы и шпионские фильмы – куда там прятали важные вещи?
Я залезла под стол, перевернула стулья, с трудом приподняла старое кресло. Перебрала все чашки и заглянула под крышки чайничков, сахарниц и кофейника – обычные тайные для советских женщин и известные для воров тех лет места. Сняла с небольшой настенной полки все книги – а вдруг за ними он прячется. Открыла все книги. Перерыла все баночки на кухне. Вспомнила, что мелкие вещи иногда заваливаются за подушки дивана и кресел. Проверила. Где же она спрятала ключик?
Егоя нашла в неожиданном месте ‒ приклеенным скотчем к спинке дивана. Ну бабуля, мои комплименты — ты всегда была непредсказуема.
Я повернулась к шкафу. Он стоял, как неприступная крепость, со слегка покосившимися, но стойко, как партизаны, державшимися на проржавевших петлях дверцами, неразрывно сроднившимися со стенками. Ключик с болтающейся бордовой кисточкой казался единственным живым существом в окружении уходящего прошлого.
Вставила ключик в замок левой дверцы, повернула. Замочек согласно крякнул, и я попыталась открыть дверцу. Она застонала и с натугой сдвинулась с места.
На верхних полках стопкой покоились старые прокопченные кастрюли и сковороды; на средних — посуда с отбитыми краями, стеклянные потускневшие рюмки. Они быстро обрели вечный покой на помойке. Туда же отправила неприятно пахнущее старостью залежавшееся постельное белье, протертые покрывала и коврики. Спрашивается: зачем хранить старые вещи, если ты им не пользуешься? Мы же купили ей и новую посуду, и чайник со свистком (она очень хотела именно со свистком), и кастрюли, и сковороды. Зачем цепляться за пришедший в негодность хлам? Воспоминания? Ну не о всем же этом барахле! Я понимаю – фотографии, любимая чашка, тарелка с видом города, в который ты ездила в молодости в отпуск, как воспоминание о небольшом романчике с тамошним мачо. Но не столько же, сколько мне пришлось выбросить!
Я повернула ключик правой дверцы, она неприятно скрипнула и едва сдвинулась. В ее скрипе почудился похоронный марш. Пришлось сильно дернуть дверцу, чем я сотрясла весь шкаф. Она неожиданно легко поддалась, распахнулась, и на меня посыпались старые газеты и журналы. Я не удержалась под их напором и упала, стукнувшись головой об пол; они завалили меня.
В глазах поплыло и, наверное, от удара появились слуховые галлюцинации: детские голоса пели «орлята учатся летать»; старушечьи шипели «осторожно, не задавите нас»; мужские басили нецензурщиной; молодые женские капризно требовали «ах, не толкайтесь, ноги отдавите»; женские голоса постарше возмущались «потише, не на базаре». Мне казалось, я сойду с ума от многоголосия и нереальности происходящего.
Наконец, ошеломленная, я выбралась, села рядом с газетно-журнальным стогом и потрясла головой.
Кто-то воскликнул:
‒ Ха, смотрите – она не верит!
‒ Это не она. – Голоса хором озадаченно подтвердили: не она, не она. – Кто это? Мы ни разу ее не видели, ‒ и панически завопили: ‒ А где наша?! Неужели померла?
‒ Померла, померла матушка-а, ‒ запричитал женский голос.
‒ А я вам говорила, ‒ затрепыхался журнал «Крестьянка»: ‒ давненько наша дверцу не открывала. – Умерла старушка, да? – «Крестьянка» склонилась ко мне. Буквы на окруживших меня газетах и журналах ополчились и выстроились в слова: «Враг не пройдет!», «Долой инквизицию!», «Слово и дело!», «На костер ее!», «Наш суд – самый гуманный в мире», «Руки прочь от детей, педофилы!», «Свободу узникам Бастилии!».
‒ А я предупреждал, ‒ назидательно проговорил журнал «Здоровье», выстроив обложку в трубочку наподобие указательного пальца: ‒ заботиться о ней надо, все-таки женщина в возрасте.
‒ Нас теперь никто не будет читать и играть в истории, — послышался жалобный голос. – Мы больше никому не нужны. – По «Литературной газете» потекла слеза, оставляя мокрый след, на котором проявилась следующая страница. – Вам-то хорошо – вы уже играли. А до меня очередь так и не дошла. – Очередная слеза потекла вслед предыдущей.
Из-за хаоса голосов я совсем потерялась и автоматически отозвалась:
‒ О какой игре вы говорите?
Голоса оборвались, газеты и журналы развернулись в мою сторону.
‒ Как?! Вы не знали? – возмущенно зашелестело страницами сообщество.
‒ Ах, как это было увлекательно! – покружился журнал «Советский балет». Остальные согласно покивали уголками страниц. – Мы никогда не могли предположить, что она придумает дальше, кого из нас возьмет в игру. Каждый с обожанием ждал: сейчас сыграю я.
И газета «Известия» обстоятельно поведала о тайной жизни бабули. Потребовалось некоторое время, чтобы до меня дошло: оказалось, она собирала газеты и журналы, чтобы поиграть в рассказы.
По вечерам, после программы «Время» она торжественно вносила в комнату большой пузатый фарфоровый чайник, чашку с блюдцем и вазочку с вареньем, открывала дверцу шкафа и предлагала:
‒ Поиграем? ‒ И оглядывала нас: готовы? Вытаскивала наугад газету или журнал:
‒ Ну-ка, чем порадуете сегодня? ‒ Устраивалась в кресле и пробегала взглядом тексты.
Жанна Иоановна (так звали мою бабулю) вслух зачитывала привлекшие ее внимание фразы и выбирала идею. Мы подбрасывали ей фразы, и она составляла рассказ.
Газета «Правда» продолжила:
— Мы с волнением ждали искру, из которой возгорится пламя истории. И искра взлетала: щелчок пальцами означал – Жанна Иоановна выбрала идею для сюжета. Она задавала тему, а мы наперебой сыпали ей подходящие фразы. Она слушала, делала глоток чаю, как будто пробовала наши предложения на вкус, и помечала понравившиеся фразы. Потом замирала, и быстро записывала в толстую тетрадь маленький рассказ, который зачитывала нам.
‒ А мы с наслаждением выслушивали ее истории, потому что были соавторами, -‒с гордостью продолжил журнал «Юность».
— Это было прелестно, ‒ взмахнул обложкой с фотографией известной актрисы журнал «Советский экран».
‒ И рассказы у нее получались жизнерадостные и с юмором, ‒ добавила «Комсомолка», а на обложке журнала «Огонек» расплылось мокрое пятно.
Газета «Новости» подвела итог:
— Теперь ее нет, а мы стали никому не нужной трухлявой макулатурой.
«Moscow news» вздохнул:
‒ Game over. The end. – И бессильно завалился на пол, замяв титульную страницу.
Они правы: меня никогда не привлекало сочинительство, я считала его бессмысленной тратой времени. Ладно, если бы бабуля была писательницей и публиковала романы. Я почему-то сразу представила, что бабуля писала бы именно любовные романы – судя по ее рассказам о молодости, она была еще та штучка и мужские сердца прямо таяли рядом с ней. Вполне возможно, тайной был не только ее шкаф и игра, но и любовные приключения, о которых в советском обществе не было принято «звонить» на всю округу, дабы не получить испорченную репутацию. Но просто играть … Зачем?
«Правда» голосом Левитана попросила:
‒ Сожги нас, не мучай.
Газеты и журналы шумно зашелестели страницами, как будто аплодисментами поддерживали просьбу «Правды» ‒ они хотели уйти вслед за хозяйкой.
Я вздрогнула: мне стало жалко их – призраки жизни бабули. А с другой стороны, зачем они мне нужны – это же не моя игра.
Но я еще не видела содержимое средней части шкафа. Открыв среднюю дверцу, я обнаружила на полках старую одежду бабули, которую она носила на огороде; непонятный набор запылившихся предметов вроде сломанной джезвы, половинки вилки, и стопку толстых тетрадей.
Тетрадей было десять, разных цветов – на каждый год свой цвет. Я открыла верхнюю – за этот год. Первая запись была посвящена мне.
«Скоро я умру – в этом мире все конечно – и ты найдешь мои тетради. Я никогда не показывала их тебе – не хотела, да и, наверное, боялась насмешек близких людей: вот старуха дает, на старости лет совсем сбрендила ‒ писателем заделалась. Но они очень дороги мне. Поэтому свою забаву (а как иначе это назовешь) я разделяла только с друзьями – газетами и журналами. Они бы никогда не сказали, что я сошла с ума, и никогда бы не предали.
Каждый вечер мы играли в игру «Сочиняем историю». Игра была как нить Ариадны: поддерживала во мне желание жить; радоваться всему, что дарил мир – утреннее солнце или утренний туман; дождливый день, которых многих огорчал, но не меня; поток машин мимо окон – как река жизни; людей, спешащих по своим делам и не замечающих ничего вокруг. Все это говорило, что я еще жива, несмотря на уходящие потихоньку силы. Я стремилась насладиться этими обычными вещами в полной мере ‒ ведь каждое утро могло быть последним.
Я понимаю, что наши «истории» никому, кроме меня, не нужны, но оставляю их тебе – может, хоть один рассказ тебе понравится, и ты сохранишь его как память обо мне. И тогда я точно проживу еще какое-то время».
Я разревелась. Бабуля, мы с тобой такие разные! Между нами словно целая пропасть. Я не всегда понимала тебя, но всегда удивлялась твоему жизнелюбию.
Я обещаю прочитать твои забавы. И знаешь, благодаря тебе у меня есть способ полноценно прожить старость. И, вполне возможно, когда-то воспользуюсь им.
Я сидела у ведра, бросая в огонь тайну бабули. Бумага умирала от старости, вспыхивая и разваливаясь на волокна, как только пламя к ней прикасалось. В танце огня тихо и, мне казалось, с благодарностью сгорали газеты, журналы, страницы, фразы, буквы, знаки препинания, оседая пепелинками на дне ведра или, превращаясь в дым, улетали в ночное небо.
У меня текли слезы – на моих глазах исчезала целая жизнь. А я думала: почему у меня нет такой нехитрой маленькой радости — любимого занятия?
© 2025. Риторова В. Все права защищены